Как тяжек гнёт бессонницы ослабшего сознания, Зависшего где- то между бодрствованием и сном, На фоне скулящего душевного роптания, Исторгнутого ночной порой измученным рабом.
О Боже! Как же трудно избавиться от мыслей, Роящихся клубами бесконечными во чреве головы, Зависшей почти в потусторонности без шеи, На фоне бездонной пространственной синевы.
Вот растеклись и губы, нос, стремясь к метаморфозе, И лбище нависает, изменив уже геном, Затылок, хранящий кодовые знаки, квадратен в анабиозе, Сравнялся он уровнем условным почти со лбом.
Нависли брови, щёки, опираясь на подпорки, И вообщем то, вся сущность в мучениях такова... Как хрупко всё в сим состоянии черепной коробки, А тут ещё незнамо куда делась простыня.
И одеяло крошечное, не согревающее израненную душу, Вдруг сгрудилось комкообразным извращением величины, Функционалом пав пред монстром в лужу, Там где- то сзади с ощущением виноватости без вины.
Как трудно провалиться в желаемую бессознанку, Да так чтобы забыться до основания в дремоте, И умоститься наконец на ждущую лежанку, Избавившись от тлетворного влияния извне.
Проклятые подпорки, словно соединяющие нити, Удерживают в едином бессознательность и бодрствующую явь. Их нужно самовнушением выбить абстрактной битой, И пару часиков хотя бы за ночь то поспать.
