Смешался в странной пляске восторженного воображения, Сюрреализм, испивший эпинефрина через край, В картине, многогранно объединившей разночтения, Как рукотворный карликовый и вычурный бонсай.
Слились в безудержной картинной скачке Два скакуна без всадников и без придуманных седёл. Их нрав доселе необъезжен, и так он многозначен, Упрям, как вставший в позу непослушания осёл.
Тела мустангов мускулистых украшают гривы, В них дикость и необузданность бескрайняя видна, По- видимому нет и не будет сторонней силы, Способной приручить несущихся неведомо куда.
Всхрапнут до озверения, испив глоток свободы, И понесутся в неведомую и неосознанную даль, Их не сбивают с толку житейские невзгоды, Им не нужна за скачку под седлом победоносная медаль.
Кружит меж мотивированными дикостью, почином, Паря и устремляясь следом стая свободных птиц, От скакунов снабжаясь бурлящим адреналином, Всей сутью своих под перьями частиц.
Но вот уже глазам уставшим своим не веря, В той необъятной пляске свободного житья, Увиделся лик нежный, укротивший птиц и зверя, Он так прекрасен среди необузданного жнивья.
И вот глядите на одно с рождения дикое копыто- Подкова там красуется прирученным венцом. О Женщина! Так сколько же в тебе сокрыто, Под вроде слабым на первый взгляд плечом?
В улыбке тайна, а взгляд свербит рентгеном, Нет, нет, от него не скроешься за каменным углом. Уж лучше сразу пасть греховным на колени, И далее предстать вновь обновлённым под её крылом...
